Неточные совпадения
— Да, Бог
дает крест и
дает силу нести его. Часто удивляешься, к чему тянется эта жизнь…
С той стороны! —
с досадой обратилась она к Вареньке, не так завёртывавшей ей пледом
ноги.
Две другие
дамы заговаривали
с ней, и толстая старуха укутывала
ноги и выражала замечания о топке.
— Ну как не грех не прислать сказать! Давно ли? А я вчера был у Дюссо и вижу на доске «Каренин», а мне и в голову не пришло, что это ты! — говорил Степан Аркадьич, всовываясь
с головой в окно кареты. А то я бы зашел. Как я рад тебя видеть! — говорил он, похлопывая
ногу об
ногу, чтобы отряхнуть
с них снег. — Как не грех не
дать знать! — повторил он.
Одна очень любезная
дама, — которая приехала вовсе не
с тем чтобы танцевать, по причине приключившегося, как сама выразилась, небольшого инкомодите [Инкомодитé (от фр. l’incommоdité) — здесь: нездоровье.] в виде горошинки на правой
ноге, вследствие чего должна была даже надеть плисовые сапоги, — не вытерпела, однако же, и сделала несколько кругов в плисовых сапогах, для того именно, чтобы почтмейстерша не забрала в самом деле слишком много себе в голову.
Всё хлопает. Онегин входит,
Идет меж кресел по
ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых
дам;
Все ярусы окинул взором,
Всё видел: лицами, убором
Ужасно недоволен он;
С мужчинами со всех сторон
Раскланялся, потом на сцену
В большом рассеянье взглянул,
Отворотился — и зевнул,
И молвил: «Всех пора на смену;
Балеты долго я терпел,
Но и Дидло мне надоел».
К ней
дамы подвигались ближе;
Старушки улыбались ей;
Мужчины кланялися ниже,
Ловили взор ее очей;
Девицы проходили тише
Пред ней по зале; и всех выше
И нос и плечи подымал
Вошедший
с нею генерал.
Никто б не мог ее прекрасной
Назвать; но
с головы до
ногНикто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar. (Не могу…
Herr Frost был немец, но немец совершенно не того покроя, как наш добрый Карл Иваныч: во-первых, он правильно говорил по-русски,
с дурным выговором — по-французски и пользовался вообще, в особенности между
дамами, репутацией очень ученого человека; во-вторых, он носил рыжие усы, большую рубиновую булавку в черном атласном шарфе, концы которого были просунуты под помочи, и светло-голубые панталоны
с отливом и со штрипками; в-третьих, он был молод, имел красивую, самодовольную наружность и необыкновенно видные, мускулистые
ноги.
Молодой человек, у которого я отбил
даму, танцевал мазурку в первой паре. Он вскочил
с своего места, держа
даму за руку, и вместо того, чтобы делать pas de Basques, [па-де-баск — старинное па мазурки (фр.).] которым нас учила Мими, просто побежал вперед; добежав до угла, приостановился, раздвинул
ноги, стукнул каблуком, повернулся и, припрыгивая, побежал дальше.
Он был на такой
ноге в городе, что пригласительный билет от него мог служить паспортом во все гостиные, что многие молоденькие и хорошенькие
дамы охотно подставляли ему свои розовенькие щечки, которые он целовал как будто
с отеческим чувством, и что иные, по-видимому, очень важные и порядочные, люди были в неописанной радости, когда допускались к партии князя.
— Панночка видала тебя
с городского валу вместе
с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит — чтобы
дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я прежде, а она после меня. Проси и хватай его за колени и
ноги. У него также есть старая мать, — чтоб ради ее
дал хлеба!»
С изумлением видел он счастливый блеск утра, обрыв берега среди ярких ветвей и пылающую синюю
даль; над горизонтом, но в то же время и над его
ногами висели листья орешника.
Не явилась тоже и одна тонная
дама с своею «перезрелою девой», дочерью, которые хотя и проживали всего только недели
с две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уже раз жаловались на шум и крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно когда покойник возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно Катерине Ивановне, через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь
с Катериной Ивановной и грозясь прогнать всю семью, кричала во все горло, что они беспокоят «благородных жильцов, которых
ноги не стоят».
Дама пристально на нее смотрела; а Марья Ивановна,
с своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть ее
с ног до головы.
— Женщина лежала рядом
с каким-то бревном, а голова ее высунулась за конец бревна, и на голову ей ставили
ноги. И втоптали.
Дайте мне чаю…
В большой столовой со множеством фаянса на стенах Самгина слушало десятка два мужчин и
дам, люди солидных объемов, только один из них, очень тощий, но
с круглым, как глобус, брюшком стоял на длинных
ногах, спрятав руки в карманах, покачивая черноволосой головою, сморщив бледное, пухлое лицо в широкой раме черной бороды.
— Колосс на глиняных
ногах, — сообщила, как новость, Орехова, три
дамы единодушно согласились
с ней, а четвертая
с явным страхом спросила...
Вытирая шарфом лицо свое, мать заговорила уже не сердито, а тем уверенным голосом, каким она объясняла непонятную путаницу в нотах,
давая Климу уроки музыки. Она сказала, что учитель снял
с юбки ее гусеницу и только, а
ног не обнимал, это было бы неприлично.
— Знаешь, Климчик, у меня — успех! Успех и успех! —
с удивлением и как будто даже со страхом повторила она. — И все — Алина,
дай ей бог счастья, она ставит меня на
ноги! Многому она и Лютов научили меня. «Ну, говорит, довольно, Дунька, поезжай в провинцию за хорошими рецензиями». Сама она — не талантливая, но — все понимает, все до последней тютельки, — как одеться и раздеться. Любит талант, за талантливость и
с Лютовым живет.
Ему было под пятьдесят лет, но он был очень свеж, только красил усы и прихрамывал немного на одну
ногу. Он был вежлив до утонченности, никогда не курил при
дамах, не клал одну
ногу на другую и строго порицал молодых людей, которые позволяют себе в обществе опрокидываться в кресле и поднимать коленку и сапоги наравне
с носом. Он и в комнате сидел в перчатках, снимая их, только когда садился обедать.
Захар на всех других господ и гостей, приходивших к Обломову, смотрел несколько свысока и служил им, подавал чай и прочее
с каким-то снисхождением, как будто
давал им чувствовать честь, которою они пользуются, находясь у его барина. Отказывал им грубовато: «Барин-де почивает», — говорил он, надменно оглядывая пришедшего
с ног до головы.
А он не так воображал себе разговор
с Захаром. Он вспомнил, как торжественно хотел он объявить об этом Захару, как Захар завопил бы от радости и повалился ему в
ноги; он бы
дал ему двадцать пять рублей, а Анисье десять…
Если б только одно это, я бы назвал его дураком — и дело
с концом, а он затопал
ногами, грозил пальцем, стучал палкой: «Я тебя, говорит, мальчишку, в острог: я тебя туда, куда ворон костей не заносил; в двадцать четыре часа в мелкий порошок изотру, в бараний рог согну, на поселение сошлю!» Я
дал ему истощить весь словарь этих нежностей, выслушал хладнокровно, а потом прицелился в него.
«Я все
с большим и большим удовольствием смотрю на вас», — сказал он, кладя
ноги на стол, заваленный журналами, когда мы перешли после обеда в гостиную и
дамы удалились.
«Королева рассердилась: штанов не
дала», — говорил он
с хохотом, указывая на голые
ноги солдата.
В Маиле нам
дали других лошадей, все таких же дрянных на вид, но верных на
ногу, осторожных и крепких. Якуты ласковы и внимательны: они нас буквально на руках снимают
с седел и сажают на них; иначе бы не влезть на седло, потом на подушку, да еще в дорожном платье.
Нехлюдов, еще не выходя из вагона, заметил на дворе станции несколько богатых экипажей, запряженных четвернями и тройками сытых, побрякивающих бубенцами лошадей; выйдя же на потемневшую от дождя мокрую платформу, он увидал перед первым классом кучку народа, среди которой выделялась высокая толстая
дама в шляпе
с дорогими перьями, в ватерпруфе, и длинный молодой человек
с тонкими
ногами, в велосипедном костюме,
с огромной сытой собакой в дорогом ошейнике.
Пришедшим слепым нищим он
дал рубль, на чай людям он роздал 15 рублей, и когда Сюзетка, болонка Софьи Ивановны, при нем ободрала себе в кровь
ногу, то он, вызвавшись сделать ей перевязку, ни минуты не задумавшись, разорвал свой батистовый
с каемочками платок (Софья Ивановна знала, что такие платки стоят не меньше 15 рублей дюжина) и сделал из него бинты для Сюзетки.
— Да чего нам делать-то? Известная наша музыка, Миколя; Данила даже двух арфисток вверх
ногами поставил: одну за одну
ногу схватил, другую за другую да обеих, как куриц, со всем потрохом и поднял… Ох-хо-хо!.. А публика даже уж точно решилась:
давай Данилу на руках качать. Ну, еще акварию раздавили!.. Вот только тятеньки твоего нет, некогда ему, а то мы и
с молебном бы ярмарке отслужили. А тятеньке везет, на третий десяток перевалило.
Старик было поднялся со своего кресла, но опять опустился в него
с подавленным стоном. Больная
нога давала себя чувствовать.
Длинная тощая фигура Ивана Яковлича,
с согнутой спиной и тонкими
ногами, не
давала никаких оснований предположить, что Nicolas Веревкин был кость от кости, плоть от плоти именно такой подвижнической фигуры.
Три
дамы сидят-с, одна без
ног слабоумная, другая без
ног горбатая, а третья
с ногами, да слишком уж умная, курсистка-с, в Петербург снова рвется, там на берегах Невы права женщины русской отыскивать.
Но позвольте вас представить и моей супруге: вот-с Арина Петровна,
дама без ног-с, лет сорока трех,
ноги ходят, да немножко-с.
И хозяева Ильи, и сам Илья, и даже многие из городских сострадательных людей, из купцов и купчих преимущественно, пробовали не раз одевать Лизавету приличнее, чем в одной рубашке, а к зиме всегда надевали на нее тулуп, а
ноги обували в сапоги; но она обыкновенно,
давая все надеть на себя беспрекословно, уходила и где-нибудь, преимущественно на соборной церковной паперти, непременно снимала
с себя все, ей пожертвованное, — платок ли, юбку ли, тулуп, сапоги, — все оставляла на месте и уходила босая и в одной рубашке по-прежнему.
Слова старика сразу согнали
с людей апатию. Все оживились, поднялись на
ноги. Дождь утратил постоянство и шел порывами, переходя то в ливень, то в изморось. Это вносило уже некоторое разнообразие и
давало надежду на перемену погоды. В сумерки он начал заметно стихать и вечером прекратился совсем. Мало-помалу небо стало очищаться, кое-где проглянули звезды…
Меня обносили за столом, холодно и надменно встречали, наконец не замечали вовсе; мне не
давали даже вмешиваться в общий разговор, и я сам, бывало, нарочно поддакивал из-за угла какому-нибудь глупейшему говоруну, который во время оно, в Москве,
с восхищением облобызал бы прах
ног моих, край моей шинели…
Залезть на дерево! Эта глупая мысль всегда первой приходит в голову заблудившемуся путнику. Я сейчас же отогнал ее прочь. Действительно, на дереве было бы еще холоднее, и от неудобного положения стали бы затекать
ноги. Зарыться в листья! Это не спасло бы меня от дождя, но, кроме того, легко простудиться. Как я ругал себя за то, что не взял
с собой спичек. Я мысленно
дал себе слово на будущее время не отлучаться без них от бивака даже на несколько метров.
Подбежал народ, помогли
даме сойти
с шарабана, подняли Рахметова; у него была несколько разбита грудь, но, главное, колесом вырвало ему порядочный кусок мяса из
ноги.
— Болен, — отвечал я, встал, раскланялся и уехал. В тот же день написал я рапорт о моей болезни, и
с тех пор
нога моя не была в губернском правлении. Потом я подал в отставку «за болезнию». Отставку мне сенат
дал, присовокупив к ней чин надворного советника; но Бенкендорф
с тем вместе сообщил губернатору что мне запрещен въезд в столицы и велено жить в Новгороде.
Обшитая своими чиновными плерезами, Марья Степановна каталась, как шар, по дому
с утра до ночи, кричала, шумела, не
давала покоя людям, жаловалась на них, делала следствия над горничными,
давала тузы и драла за уши мальчишек, сводила счеты, бегала на кухню, бегала на конюшню, обмахивала мух, терла
ноги, заставляла принимать лекарство.
И, обиженный неблагодарностью своего друга, он нюхал
с гневом табак и бросал Макбету в нос, что оставалось на пальцах, после чего тот чихал, ужасно неловко лапой снимал
с глаз табак, попавший в нос, и,
с полным негодованием оставляя залавок, царапал дверь; Бакай ему отворял ее со словами «мерзавец!» и
давал ему
ногой толчок. Тут обыкновенно возвращались мальчики, и он принимался ковырять масло.
В глухую ночь, когда «Москвитянин» тонул и «Маяк» не светил ему больше из Петербурга, Белинский, вскормивши своей кровью «Отечественные записки», поставил на
ноги их побочного сына и
дал им обоим такой толчок, что они могли несколько лет продолжать свой путь
с одними корректорами и батырщиками, литературными мытарями и книжными грешниками.
В доме становится шумно: единственный лакей, Асон,
с ног сбился, несмотря на то, что в помощь ему
дали двух мальчиков.
Жених был так мал ростом, до того глядел мальчишкой, что никак нельзя было
дать ему больше пятнадцати лет. На нем был новенький
с иголочки азям серого крестьянского сукна, на
ногах — новые лапти. Атмосфера господских хором до того отуманила его, что он, как окаменелый, стоял разинув рот у входной двери. Даже Акулина, как ни свыклась
с сюрпризами, которые всегда были наготове у матушки, ахнула, взглянув на него.
— И то сказать… Анна Павловна
с тем и встретила, — без тебя, говорит, как без рук, и плюнуть не на что! Людям, говорит, дыхнуть некогда, а он по гостям шляется! А мне, признаться, одолжиться хотелось. Думал, не
даст ли богатая барыня хоть четвертачок на бедность. Куда тебе! рассердилась,
ногами затопала! — Сиди, говорит, один, коли пришел! — заниматься
с тобой некому. А четвертаков про тебя у меня не припасено.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже хотел было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил ручонками его за
ноги, закричав: «Тятя, тятя! не бей Петруся!» Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: «Если ты мне когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я Терентий Корж, если не распрощается
с твоею макушей!» Сказавши это,
дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.
Опять, как же и не взять: всякого проберет страх, когда нахмурит он, бывало, свои щетинистые брови и пустит исподлобья такой взгляд, что, кажется, унес бы
ноги бог знает куда; а возьмешь — так на другую же ночь и тащится в гости какой-нибудь приятель из болота,
с рогами на голове, и
давай душить за шею, когда на шее монисто, кусать за палец, когда на нем перстень, или тянуть за косу, когда вплетена в нее лента.
В штатском платье,
с чемоданом в
ногах,
с новеньким саквояжем через плечо, он сидел в перекладной, которая уносила его в незнакомую
даль.
Помощь Вахрушки
дала сейчас же самые благодетельные результаты. Он кричал на баб, ставивших столы во дворе, чуть не сшиб
с ног два раза попадью, придавил лапу поповскому коту, обругал поповскую стряпуху, — одним словом, старался. Писаря и мельника он встречал
с внутренним озлоблением, как непрошенных гостей.
Присев на задние
ноги, то есть сложив их на сгибе, упершись в какое-нибудь твердое основание, заяц имеет способность
с такою быстротою и силою разогнуть их, что буквально бросает па воздух все свое тело; едва обопрется он о землю передними лапками, как уже задние, далеко перепрыгнув за передние,
дают опять такой же толчок, и бег зайца кажется одною линией, вытянутою в воздухе.
— Потому что вы дрянь, полчаса мучили людей, думая испугать их, что застрелитесь вашим незаряженным пистолетом,
с которым вы так постыдно сбрендили, манкированный самоубийца, разлившаяся желчь… на двух
ногах. Я вам гостеприимство
дал, вы потолстели, кашлять перестали, и вы же платите…